ЛИХАЧЕВА: Доброе утро, вы слушаете "Финам FM", меня зовут Елена Лихачева, здравствуйте. "Комбинировать – это главное искусство, перевоплощаться – это самое интересное. Я чем дальше живу, тем меньше умею быть слабой. Нужно это в себе специально развивать", – говорит наша сегодняшняя героиня. Продолжает: "Учишься, ломаешься, легко стать циником, перестать допускать к себе людей. Я стараюсь от этого себя оградить, хотя это чревато новой болью и ошибками. Но так интереснее, чем жить в скорлупе". Нашу сегодняшнюю героиню зовут Татьяна, Татьяна Зыкина, рок-певица, доброе утро.

ЗЫКИНА: Доброе утро.

ЛИХАЧЕВА: Вы сейчас не в скорлупе?

ЗЫКИНА: Я немножечко ее расковыряла изнутри и высунула голову, там посмотрим, как пойдет.

ЛИХАЧЕВА: Мы, знаете, буквально за десять минут до нашей с вами программы разговаривали с продюсером, говорили о том, что люди, все люди вообще на планете, делятся на две категории. Знаете, какие? Люди-персики и люди-кокосы. Сравнение удивительное, я вам сейчас и разовью эту мысль, вам и нашим слушателям буквально сразу после того, как мы послушаем рубрику "Статус".

Статус: Татьяна Зыкина, рок-певица.

Как это делалось: Училась на филологическом факультете Удмуртского государственного университета, вела эфир на ижевском радио, начала писать песни в 1999-ом. В 2008 году приехала в Москву. Сыграв серию закрытых концертов, начала работу над дебютным двойным альбомом "Ощущение реальности". Этот альбом вошел в топ-5 лучших релизов 2009 года по версии журналов "Newsweek" и "Element". А журнал "F5" присудил певице победу в номинации "Лучший вокал в онлайн и оффлайн". Сейчас артистка готовится к выходу второго альбома и новой для себя роли саундпродюсера. Увлекается йогой, кулинарией.

ЛИХАЧЕВА: Ну так вот, вернемся к людям-персикам и к людям-кокосам. Люди-кокосы – это такие люди, которым вот просто так прорваться достаточно сложно. Они кажутся очень такими, знаете, сильными, непробиваемыми, может быть, неэмоциональными. Но если к ним туда прорваться, продраться, то внутри там обнаружится что-то такое мягонькое, знаете, нежное, такое легкоранимое, с чем нужно очень-очень аккуратненько обращаться. Люди-персики, напротив, производят впечатление очень доступных, ранимых, таких, знаете, беленьких и пушистеньких. И копаться в них можно, но до определенного момента, когда ты, может быть, зубами и с непонятными для себя последствиями натолкнешься на какую-то вот такую твердую кость, и может быть от этого очень больно. И если мы сейчас попробуем спросить, вы все-таки человек-кокос или человек-персик?

ЗЫКИНА: Ну, ваша мысль базируется на противопоставлении внешнего вида и начинки.
Я не отличаюсь, внешняя картинка моя не отличается от того, что внутри, поэтому я какой-то такой или сплошной кокос без молочка или сплошной персик без косточки.

То есть, я вполне адекватно, как мне кажется, выгляжу, не произвожу обманчивого впечатления, поэтому вот как бы вы сказали, – персик я или кокос?

ЛИХАЧЕВА: Не знаю. Я прочитала несколько ваших интервью, и вот эту мысль о том, что "я вообще не знаю, какая я, я могу быть такой, а могу быть сякой, я могу быть очень стервозной, а могу быть очень нежной". С одной стороны, это как-то импонирует, потому что человек, действительно, когда не строит свою жизнь, скажем, по принципу черных и белых и какие-то постоянно анкеты выискивая и высасывая их из пальца, это хорошо.

ЗЫКИНА: И, главное, концепцию никакую искусственно не придумывать.

ЛИХАЧЕВА: Да-да-да. С другой стороны, ведь это можно воспринять как, с одной стороны, раскол сознания и какую-то размытость, несуществование личности как таковой.

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: То есть, знаете, вы хотите, чтобы я был персиком? Okay, я персик. Кокос? Можно, кокос. Какой, вы хотите, чтобы я была сейчас? Это, в общем, женская такая черта, не кажется?

ЗЫКИНА: Я не знаю, насколько это ориентировано на внешнего человека, которому я хочу казаться такой или такой. Как правило, это зависит от того, какая я в эту секунду сама по себе, от моих каких-то внутренних лунных циклов. На самом деле, я считаю, что любая широта сознания и любая свобода от каких-то собственных рамок, это хорошо. И я очень рада, что меня родители воспитали такой, какая я есть, хотя, возможно, им не нравится моя жизнь и некоторые мои предпочтения жизненные. Но я считаю, что это очень правильно – быть свободным от рамок и себя искусственно в них не загонять, и искусственно не придумывать себе образ, что я буду жить так и только так. То есть я все время стараюсь, как с чистого листа, начинать и как с чистого листа начинать новые отношения. Ну, не важно, это отношения в плане любви или в плане дружбы, новые какие-то деловые отношения. Я стараюсь каждый раз не знать ничего прошлого.

ЛИХАЧЕВА: Опять-таки, прочитав некоторое количество ваших интервью, я, кстати, поняла, что у вас они достаточно завышены, эти требования к мужчинам, это раз, да?

ЗЫКИНА: Да. А относительно чего завышены? Относительно того, что вообще они могут дать?

ЛИХАЧЕВА: Ну, хотя бы вот эта ваша претензия по поводу того, что мужчины перестали делать первый шаг.

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: А они действительно его в ряде случаев перестали делать. Но кто в этом виноват?

ЗЫКИНА: Я не знаю, я не верю в то, что существует какой-то глобальный заговор. То есть я считаю, что это каждый раз частный случай, и в моей жизни это каждый раз частный случай, и я очень ценю редкие проявления, когда вдруг я понимаю, что человек на это способен. Для меня хотя это по умолчанию должно быть "так, черт возьми", но сейчас для меня это уже просто такой приятный сюрприз, такой приятный бонус, что человек не боится.

ЛИХАЧЕВА: Вы меня, на самом деле, правда, так, в хорошем смысле слова, удивляете, потому что, с одной стороны, вы говорите о том, что вам хотелось бы каждый раз начинать с чистого листа и не тяготеть к догмам, к схемам и так далее, тем не менее, уже несколько раз вы оперируете, знаете…

ЗЫКИНА: Старомодными, да-да-да.

ЛИХАЧЕВА: Да, какими-то старомодными понятиями и вообще такими схемами. Гороскоп. Ну да, гороскоп, ну надо же за что-то зацепиться, то есть хочется чего-то такого, что разложено по полочкам, заранее…

ЗЫКИНА: Систематизировать, да.

ЛИХАЧЕВА: …Да, систематизированное и что вот так. И в этом нет сомнений, должно быть так. Понимаете, если мальчик с девочкой встретились глазами, ну мальчик должен сделать первый шаг, ну потому что это так.

ЗЫКИНА: Да, я так считаю.

ЛИХАЧЕВА: Ну, подождите, ну вы же говорили о свободе. Ну, начните с чистого листа. Кто вам, где это написано, что мальчик должен делать первый шаг? Это же догма, схема?

ЗЫКИНА: Нет, у меня как раз с этим нет проблем, потому что прям как-то моя жизнь решилась счастливым образом, вот как раз когда все в порядке с этим. Но, во всяком случае, из того, что я знаю по своему прошлому и по окружающим меня людям, я очень часто вижу, что мужчины намного слабее женщин, и это, к сожалению, не новость. Пошло даже, наверное, об этом говорить.

ЛИХАЧЕВА: Может быть, просто вы сильная слишком?

ЗЫКИНА: Наверное. Ну, я не знаю, я считаю, что это не проблема, если есть любовь, потому что любовь все обычно перекрывает и все объясняет. Она такой фактор, против которого уже все остальное не существенно.

ЛИХАЧЕВА: Вы встречали такие семьи, в которых детей очень сильно любят, и из них вырастают чудовища в результате этой любви?

ЗЫКИНА: Боюсь, что да, и, возможно, моя семья – одна из них. Я не про себя говорю, но я знаю, что бывают очень-очень сильно любимые дети, которые потом превращаются в неблагодарных.

ЛИХАЧЕВА: То есть любовь сама по себе ничего не решает.

ЗЫКИНА: Дети же вообще очень сложные. У меня просто нет детей, я не знаю, насколько адекватно ты получаешь тому, что ты отдаешь и вкладываешь. Я не знаю, как это бывает, когда вкладываешь в своих детей, но я очень переживаю из-за несправедливости, когда дети не отдают своим родителям достаточное количество любви и внимания.

ЛИХАЧЕВА: Это свой какой-то личный опыт, да?

ЗЫКИНА: Да, меня очень обижает, когда я вдруг понимаю, что про моих родителей могут сказать плохо. Ну, это такая больная для меня тема, потому что я сама не большой герой, и я сама появляюсь в родном городе раз в два года. Но при этом я очень завидую семьям, у которых, правда, сильная связь вот эта. У меня такого никогда не было, когда была прям семья, там много поколений, братья двоюродные, троюродные, они все собираются, они все знают, когда у кого день рожденья. Я вообще не ведаю, как у меня у двоюродных сестер, какие дни рождения, когда, сколько им всем лет? Да фиг его знает. То есть, это то, что совершенно не мое, хотя я очень мечтаю о такой крепкой cosa nostra. Мне кажется, это было бы очень здорово.

ЛИХАЧЕВА: Да. Если возвращаться к любви между мужчиной и женщиной, я все-таки у вас хочу спросить, вы правда думаете, что, если есть любовь, то все остальное приложится?

ЗЫКИНА: Да, если есть любовь в том понимании, в котором вот я ее имею, потому что можно попробовать обо всем договориться.

ЛИХАЧЕВА: То есть, даже если он не сделает первый шаг, а сделаете его вы, но вы любите друг друга, – ничего страшного. И если потом он будет уклоняться от первого шага или вообще шага.

ЗЫКИНА: Ну, это значит, что, соответственно, он будет вызывать разочарование у своей женщины и разрушать эту любовь, которая у нее была в качестве кредита. Мне кажется, все равно это все вопрос кредитов, которые оправдываются или не оправдываются. И самое большое счастье, когда ты получаешь гораздо больше, чем то, на что ты рассчитывал. И это как раз, наверное, залог интересных длительных отношений, чем когда ты разочаровываешься, и эта мозаика рушится, рушится, рушится. Я не верю в любовь безусловную, я в это не верю. Возможно, она существует между мамой и ребенком (опять же, мне это пока неизвестно), но в отношениях я не верю в безусловную любовь, я всегда знаю, за что я люблю. И мне много раз в моей жизни люди, с которыми я была, спрашивали: "Как? Ты не права, это не так должно быть, я тебя просто люблю, и я просто чувствую это". Я считаю, что это всегда математика своего рода и всегда все равно люди знают, за что они ценят, знают, за что они цепляются, знают, во имя чего они готовы это все прощать, ну, какие-то притирки терпеть друг другу. Это всегда математика, всегда люди за что-то друг друга устраивают, за что-то не устраивают.

ЛИХАЧЕВА: Это удивительно. Вы меня уже, по-моему, пятый раз за всего лишь пятнадцать минут эфира удивляете. Вы молодая и красивая, очень эффектная женщина, девушка, которая говорит о любви с такими математическими, почти банковскими терминами. Знаете, почему нравятся ваши песни? Что вот эти ваши все искания, сомнения, может быть, поиски, не знаю, может, где-то растерянность, где-то, например, наоборот, какие-то математические изыски и уверенность в чем-то на данном только этапе, да? Но все это воплощается, и все это очень-очень искренне. Прежде чем мы прервемся на рекламную паузу, на очень короткую, давайте послушаем одну из ваших самых, может быть, раскрученных на данный момент песен. Песня называется "Водопадами", и через одну минуту мы вернемся в студию "Финам FM".

ЛИХАЧЕВА: Еще раз здравствуйте. Татьяна, спасибо еще раз за то, что пришли к нам сегодня. Вы до того как приехали в Москву, это произошло буквально два, может быть максимум три года назад, да?

ЗЫКИНА: Два с половиной, да.

ЛИХАЧЕВА: Два с половиной года назад. Жили, действительно, в небольшом городе Ижевск, кажется, да?

ЗЫКИНА: Угу.

ЛИХАЧЕВА: И вы там занимались журналистской деятельностью, насколько я понимаю, да?

ЗЫКИНА: Да, ох, занималась, да.

ЛИХАЧЕВА: А что вы делали?

ЗЫКИНА: Да я делала все. Я не знаю, насколько ваша личная биография вам позволит себе представить, но думаю, что вообще в журналистике обычно люди именно вот этим и занимаются, – занимаются всем.

ЛИХАЧЕВА: Журналист широкого профиля.

ЗЫКИНА: Да-да-да, почему я и говорю, что вам наверняка это знакомо.

ЛИХАЧЕВА: Да. Ну, может быть, в небольшой степени, но, тем не менее, знакомо. А образование у вас?

ЗЫКИНА: Я не закончила, у меня нет высшего, но я начинала учиться на филфаке, на русском языке.

ЛИХАЧЕВА: Я почему-то так и подумала.

ЗЫКИНА: Это было крайне бесславное начинание в моей жизни, которое продлилось полгода. Я сдала первую сессию и слилась.

ЛИХАЧЕВА: Вы ее сдали или вы ее не сдали?

ЗЫКИНА: Я сдала ее и я поняла, что больше я не хочу повторения таких историй в моей жизни.

ЛИХАЧЕВА: Старославянский, да?

ЗЫКИНА: Старославянский, фонетика, зарубежка.

ЛИХАЧЕВА: А вы тогда что-нибудь писали уже? Тексты я имею в виду и музыку свою.

ЗЫКИНА: Ух, какой же это был год? Я вряд ли смогу сопоставить. Ну, скорее всего, начинала только.

ЛИХАЧЕВА: Так и когда вы стали писать?

ЗЫКИНА: Мне было лет девятнадцать, по-моему. Может, и семнадцать. Я накопила в себе очень много хорошей музыки, я имею в виду то, что я слушала сама, и мне совершенно не хотелось сначала копаться в этой кухне, а потом просто в какой-то момент я подумала: "Ну, они же это пишут. А я что?" Для меня это был такой эксперимент, если угодно.

То есть, я подумала, смогу ли я что-то слепить. И я помню, где стоял стол в моей комнате, и я села с ручкой и тетрадкой и написала, и мне казалось, это такая удача. То есть, я не помню, была это первая песня или нет, но я написала песню "Гвоздь", и мне казалось, что это невероятные точные строки, что я просто смотрела на зеленую бумажку, на которой это было набросано, и думала: "Ничего себе, вот это номер!"

ЛИХАЧЕВА: "Это я!"

ЗЫКИНА: Да, а сейчас, конечно, это все читаешь и думаешь: "Божечки мои, какой стыд". Но это, наверное, мне кажется, в начале пути какого-то нужно поймать пару раз такие ощущения, когда ты действительно себя устраиваешь. Ну, в чужие слова же не веришь никогда. Только если сам себе нравишься, начинаешь это все делать. И поэтому нужно у себя тоже поймать эту ответную симпатию и на нее как на волну запрыгнуть и катиться.

ЛИХАЧЕВА: "Гвоздь". Интересное название для первой песни. У вас же голос очень хороший. Вы пели с детства, или вас научили петь? Знаете, я сейчас вот последнее время слышу какие-то истории такие, не знаю, они, может, фантастические, что, мол, любого практически человека, ну более-менее нормального, можно научить петь. Я была на вашем концерте, и мне показалось, что так петь нельзя научить просто, нужен все-таки талант.

ЗЫКИНА: Я не знаю, я не считаю, что я хорошо пою. У меня было несколько раз вот уже в Москве, когда я в Москву приехала, подходов к педагогам (два раза у меня были курсы такие по несколько занятий), и сейчас нужно, конечно, этим заниматься. Я восхищаюсь людьми, которые, несмотря на то, что они отлично справляются, продолжают заниматься. И так надо, потому что аппарат нужно упражнять, во-первых. Во-вторых, нужно его совершенствовать. Я очень чувствую недостаток прокаченности собственного аппарата.

ЛИХАЧЕВА: Хорошо, мы вернемся еще к этому. Давайте сейчас вернемся к "Гвоздю", к самым первым вашим песням, в самый первый год, может быть, написания вами песен. Итак, вы стали писать. Потом были еще, наверное, какие-то песни, какие-то другие темы, наверное, да? И когда вы стали их петь публично?

ЗЫКИНА: Что значит публично? Публично – это уже когда хотя бы один человек слушает тебя.

ЛИХАЧЕВА: Ну да.

ЗЫКИНА: И поскольку я считаю, что человек, с которым ты живешь и с которым у тебя близкие отношения, не является внешним человеком, я его всегда воспринимаю как внутреннего человека, я даже иногда уже не воспринимаю, что я не одна. Для меня я как бы одна, потому что это внутри меня человек. Поэтому я считаю, что это не слушатель, это часть меня. А вот перед совсем чужими людьми я начала петь песни, наверное, спустя год, и большое спасибо тем людям, которые смогли что-то в этом разглядеть, потому что, конечно, меня как ребенка тогда нужно было стимулировать как-то.

"Мама, я нарисовала!" А там уродец какой-то нарисован, и нужно сказать, что это красиво, потому что ну во что же ему еще верить, ребенку? И меня также в этом смысле поддерживали мои друзья, поэтому я им очень благодарна за первый стимул такой.

ЛИХАЧЕВА: То есть вам необходим первый стимул. Уважаемые господа, если кто-то из ваших детей, знакомых, друзей хочет стать рок-певицей или рок-певцом, то сначала нужно завести друзей, да? Молодой крокодил хочет завести себе друзей. Друзья вам необходимы для того чтобы когда вы напишете что-то, за что вам потом, может быть, лет через десять, будет как-то неловко и стыдно, может быть, вы сейчас несколько кокетничаете, но, по-моему, вполне искренне, да?

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Нужны вот эти самые друзья, может быть, родители, которые вам скажут: "Да, хорошо, ты очень крутая, это очень здорово! Давай, давай".

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: То есть для начала нужно, значит, друзей, стимул, что еще нужно? Перечисляйте.

ЗЫКИНА: Ну, нужно, самое главное, я считаю, слепое рвение к работе. Потому что я помню, что я тогда не так много переживала чувств, чтоб было о чем писать, потому что у меня был совершенно штиль по жизни, и в плане личном, о чем обычно пишется. Нужно, чтобы трясло, нужно, чтобы были вот эти все лихорадки, а тогда было все очень спокойно и хорошо. И у меня просто было слепое желание это делать, мне хотелось писать о чем угодно. И вот очень важно это поймать и научиться получать от этого удовольствие, – просто от процесса написания. То есть, получается, что во мне почти двадцать лет это сидело, и вот…

ЛИХАЧЕВА: Наконец, ему открыли двери, шлюз такой.

ЗЫКИНА: Да, и у меня было так, что я почти год не работала, и я счастлива обстоятельству этому. Хотя я не написала ничего толкового за это время по моим сегодняшним меркам, но я очень много писала, я писала почти, наверное, каждый день. И это много, много, много разных песен, из которых сейчас, как ни странно, и я не перестаю этому удивляться, что есть тексты, которые, безусловно, являются плодом разума, и ты всегда должен быть зрелым, ты должен быть мудрым, должен быть интересным человеком, чтобы писать интересные тексты. И поэтому те старые тексты мне кажутся нелепыми. Но что касается музыки, она вот совершенно другого происхождения. Для того чтобы ее писать, не надо быть умным, надо просто уметь улавливать какие-то вибрации, которые оттуда посылаются.

И с музыкой там все было в порядке, по моим сегодняшним опять же меркам. Хотя прошло куча времени, и я слушаю, и мне стыдно за слова, но мне не стыдно за ноты.

ЛИХАЧЕВА: А что вообще у вас с паровозом? Все-таки музыка или тексты? Я слышала вот разные мнения на этот счет. Кто-то вас любит за тексты, кто-то особенно не вслушивается в тексты, а ищет вот этого драйва, который вы даете периодически в своих песнях.

ЗЫКИНА: Мне кажется, драйва я как раз не даю, я совершенно не рок-н-ролльный персонаж в плане вот именно драйва рок-н-ролльного, за которым обычно приходят люди. И меня всегда удивляют вопросы. Вот, например, мы играем концерт, и мы приняли решение играть акустическую программу, и, соответственно, песни будут очень тихие и спокойные. И я повесила у себя на ресурсе Интернет эту новость о том, что мы играем под фортепиано и гитару. "А что, весело не будет?" А мне хотелось сказать: "А что, у меня когда-то весело бывает, что ли?"

ЛИХАЧЕВА: Ну, я не имею в виду драйв, знаете, который базируется исключительно на ритме секции, бешеных глазах и каких-то там развивающихся патлах. Я не этот драйв имею в виду совсем. У вас он более такой, скажем, слегка загашенный внешне, но зато внутри очень такой пульсирующий и емкий.

ЗЫКИНА: Я просто этого не могу изнутри понять, поэтому надо подумать об этом. А что касается того, что для меня является локомотивом, для меня, конечно, первостепенны слова. Конечно, именно потому, что музыка мне дается (тьфу, тьфу, тьфу) как-то вот интуитивно легче. Хотя бывает, что я зарубаюсь на этом, я понимаю, что мелодия недостаточно совершенна, и я ее ищу, ищу, ищу, ищу, ищу, ищу. Но если я понимаю, что со словами все в порядке, это означает, что песня есть.

ЛИХАЧЕВА: И я, кстати, знаете, с вами согласна. Я прослушала довольно много ваших песен, и я думаю, что паровозом, конечно, у вас слова. Текст, я вот даже тут не употребляла бы слово "текст", может быть, где-то смысл. Несколько слов, может быть, предложений, может быть, несколько предложений, вокруг все точится, да?

ЗЫКИНА: Да, да.

ЛИХАЧЕВА: И вокруг всего аккумулируется вот этот посыл. И вот за счет этого посыла можно уже и мелодию, и аранжировку, она как-то вот подтягивается под вот это, под одно.

ЗЫКИНА: Вы знаете, это такое чувство. Я когда некоторые песни слушаю, я всегда стараюсь случать как посторонний человек, и я считаю, что это единственный способ реально стараться максимально отключиться от того, что это твое, и правда стараться слушать, как будто это другой человек писал, это вопрос тренировки, и у меня от некоторых слов… И почему мне доставляет колоссальное удовольствие исполнять некоторые вещи свои, и вот что касается второго альбома, который мы сейчас пишем, он будет весь состоять из таких песен, потому что старые песни очень сложно воспринимать как свои, они уже вообще все отболевшие. А вот новые и актуальные – это совершенно другая тема. Так вот, невероятные чувства, когда ты понимаешь, насколько про тебя эти слова, и уже не важно, ты написал их или не ты. И ты просто это через себя каждый раз пропускаешь, даже если история давно закончилась, о которой в этой песне поется. Ну, это наркотик настоящий. То есть, я вот на этих фразах на каких-то, которые для меня очень знаковые в каждой конкретной песне, я к ним так душой привязана сильно, что я их когда пропеваю, у меня прям как ток по телу. То есть я думаю: "Блин, это невозможно".

ЛИХАЧЕВА: Как думаете, вас, наверное, за это, в основном, и любят? То есть это то, чем вы отличаетесь, это раз, это точно, это безусловно. Может быть, вас как раз за это и любят. Знаете, такая радость попадания, радость узнавания. Вот когда что-то слышишь и понимаешь: "А, это же про меня!" И я это видела на вашем концерте, когда девушки, в основном, девушки, может быть, которые даже пришли первый раз, вот они что-то такое воспринимают, воспринимают, а потом – раз, глаза включились: "Это же про меня!"

ЗЫКИНА: Наверное, не знаю, наверное. Мне всегда удивительно, что мои частные истории, о которых я пишу, могут каким-то образом человека постороннего зацепить, потому что мне-то, естественно, кажется, что это было только в моей жизни.

ЛИХАЧЕВА: А вы всегда про себя, правда?

ЗЫКИНА: Да, конечно, а иначе это никогда не будет работать.

ЛИХАЧЕВА: А о чужом вовсе никогда не поэтизировали?

ЗЫКИНА: Ну как? Может быть, подсознательно, когда тебе не о чем писать, ты начинаешь…

ЛИХАЧЕВА: Вымучивать, да?

ЗЫКИНА: Вот опять же говоря про мою прежнюю жизнь, ты понимаешь, что хочется уже написать, ты уже беспокоишься, начинаешь внутри как-то ерзать, а у тебя ну не про что, не о чем писать.

ЛИХАЧЕВА: И тут начинается конструирование такое, умствование такое, да?

ЗЫКИНА: Да, из чужих историй, ты начинаешь себя внедрять в чужие истории. Но это неправильно, это мера для того чтобы избавиться от этого беспокойства, от легкого зуда внутри, но это, мне кажется, никогда не дает хороший результат.

ЛИХАЧЕВА: Если вы говорите о том, что хорошие песни получаются исключительно… Ну, по крайней мере, те песни, в которых главный смысл и, может быть, где-то текст, стихи, да, мы все-таки будем говорить, стихи? То означает ли это, что следующим пунктом, необходимым для человека, который хотел бы, скажем, стать певицей или певцом с неглупыми песнями, такой жизненный опыт, наличие его, желательно трагического такого?

ЗЫКИНА: Да, да.

ЛИХАЧЕВА: Да? На этой трагической ноте мы сейчас прервемся на краткие новости. Я еще раз представляю нашу сегодняшнюю гостью. Певица, рок-певица Татьяна Зыкина сегодня в программе "Они сделали это!". Через три минуты снова будем в студии "Финам FM".

ЛИХАЧЕВА: Еще раз доброе утро. Сегодня в программе "Они сделали это!" Татьяна Зыкина, которая сделала… Сколько сотен песен вы уже написали?

ЗЫКИНА: Да Бог с ними.

ЛИХАЧЕВА: Ну сколько? Я просто знаю, что какое-то невероятное количество.

ЗЫКИНА: Ну, я не знаю, много, но из них же хороших…

ЛИХАЧЕВА: Хорошо, из них хороших сколько, которые вам лично нравятся?

ЗЫКИНА: Ой, из них будет хороших девять в новом альбоме.

ЛИХАЧЕВА: И все? Все остальные что, предыдущие, в мусорку, что ли, выкидываем?

ЗЫКИНА: Нет, ну как в мусорку? Они же уже существуют в этой жизни.

ЛИХАЧЕВА: Сколько целиком хороших, по вашим подсчетам?

ЗЫКИНА: Ну, я думаю, за то, что прям сдать кровь за которые я могу, может быть штук тридцать, может, меньше даже. Меньше, наверное, даже.

ЛИХАЧЕВА: Нет, это крайне хороший показатель. Татьяна, давайте вернемся к опыту, желательно, трагическому, который необходим каждому человеку, который занимается творческим делом, не важно, каким, уж тем более, если человек сам пишет и стихи, и музыку, и сам же их исполняет, да? То есть в вашем случае. Итак, ваш трагический опыт начался когда? Или просто опыт.

ЗЫКИНА: Он не был изначально трагическим. Именно потому мы говорили, что иногда пишешь на чужих историях.

ЛИХАЧЕВА: Да, вот я и спрашиваю, когда закончился такой позитивный период, позитивненький такой, да, и начался трагический.

ЗЫКИНА: Это был 2005 год. Да, это были мои первые нехорошие поступки в жизни, по-настоящему нехорошие. Это был первый и последний раз моего предательства. До этого момента я писала как раз песни такие, абстрактные, но не столько абстрактные они были по контенту своему, сколько для меня они лично были не про меня. А тут, когда я первый раз поняла, что я способна на плохой поступок, мне захотелось про это петь, появилась песня "Незачем".

ЛИХАЧЕВА: А что за поступок?

ЗЫКИНА: Это измена. Этот тот случай, когда, вот, опять же наблюдаешь за собой со стороны, как за гадом, и про это хочется петь и хочется себя не щадить в этом. Хотя, конечно, сейчас я бы по-другому написала эту песню, безусловно, и там не было бы этого самолюбования, которое там присутствует. Но мне тогда нравилось, что я такая нехорошая.

ЛИХАЧЕВА: Татьяна, а вы можете сейчас уже, по прошествии пяти лет, отрефликсировать? Вы зачем это сделали? Ну так, подсознательно, для того чтобы потом иметь этот опыт, о котором можно написать, я точно знаю, что некоторые творческие люди совершенно специально, иногда не специально, иногда не осознавая этого, ищут себе приключения на одно место для того, чтобы потом был материал. Это очень так рискованно вообще-то.

ЗЫКИНА: Это очень мерзко, это очень плохо и очень тяжело жить вот с такими людьми. И я знаю, что, да, это так, абсолютно, и, тогда, если говорить про тот конкретный случай, я тогда еще не знала, что это отлично работает, но проведав, разведав эту тропинку, я много на ней бывала после.

ЛИХАЧЕВА: Но ведь на это можно подсесть, правда?

ЗЫКИНА: А выхода нет, потому что либо ты отказываешься от счастливой жизни во имя того, что ты все время будешь жить в реальных встрясках.

ЛИХАЧЕВА: То есть все время так на кромке, по краю всегда.

ЗЫКИНА: Но так же по лезвию…

ЛИХАЧЕВА: Полезное.

ЗЫКИНА: …Можно, да, потому что, это же все равно физический стресс. И ты все равно начинаешь от стресса не только песнями лечиться. И невозможно жить так во взвешенном состоянии, все равно стремишься к счастью, все равно стремишься к разрешенности этой ситуации. И когда я поняла, что мне очень нужно что-то переживать для того, чтобы писать, а писать мне очень нужно, соответственно, волей-неволей мне нужно где-то искать источник эмоций. И, конечно, я его нахожу в этом, я нахожу его в личной жизни.

И для меня сейчас, конечно, гораздо меньше нужно для того, чтобы сплести песню. Раньше мне нужно было, чтоб мир обрушился, а сейчас мне достаточно мелочи. Это большое удовольствие, писать что-то. Я нахожу самую лучшую формулировку в слове – адекватность. То есть, именно когда соединяется мелодия со словами, и потом, больше того, когда еще аранжировка это подчеркивает, когда еще вокальные все вот эти вот тонкости это подчеркивают. И ты понимаешь, насколько это было глубоко, адекватно тому, что ты хотел сказать, тому, что в тебе было, и это невероятное чувство, и, правда, я просто очень благодарна Богу за возможность это испытывать. Это, наверное, вещи порядка, например, счастье от рождения ребенка – это необъяснимо словами. То есть, ты задыхаешься от этого чувства счастья. Я говорю об ощущении, когда ты способен через малое количество слов, потому что песня – это всегда меньше, чем реальный разговор, чем реальная реплика какая-то речевая, когда ты способен уместить и максимально сократить все свои мысли и уложить их в какую-то форму такую очень строго консолидированную как бы формализованную вещь какую-то, это все сложить. И ты понимаешь, что это самое точное, что могло быть. Ты точнее не можешь сказать, ты не сможешь никогда сказать точнее. И ты действительно можешь человеку, которому ты хочешь донести через песню, ты понимаешь, что ты лучше бы никогда не сказал, никогда, даже если бы сидели друг напротив друга и разговаривали всю ночь напролет. А тут ты умудрился это уложить, это максимально точно и это большое счастье, когда так получается написать.

ЛИХАЧЕВА: Снова точное попадание, да?

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Ну, хорошо, если мы вернемся к вашему опыту. Вот я прослушала ваши песни, значит – измена: измена ваша и измена вам. Это ваш жизненный опыт.

ЗЫКИНА: Измена моя – да, измена мне – нет.

ЛИХАЧЕВА: Нет?

ЗЫКИНА: Я не писала про измену мне.

ЛИХАЧЕВА: Это тот опыт, который предстоит еще пережить, и про него вы еще напишите. Ну, рано или поздно кто-нибудь обязательно его переживает.

ЗЫКИНА: Я надеюсь, что нет.

ЛИХАЧЕВА: Боитесь?

ЗЫКИНА: Да, я не хочу, я боюсь боли такой, я от нее умею защищаться, но я не уверена, что…

ЛИХАЧЕВА: Татьяна, я вас не понимаю, то вы хотите какую-то трагическую жизнь, но избежать при этом боль. Вы хотите сами делать трагической жизнь других людей, при этом оставаться в безопасности практически всегда.

ЗЫКИНА: Но можно же, например, трагизм находить в непонимании друг друга – это не означает, что тебя будут предавать в ответ. Это означает, что вы будете биться лбами, но это не означает предательства.

ЛИХАЧЕВА: А, трагизм для вас – это когда мы друг друга не понимаем, а когда вас предали, изменили, ноги вытерли, и так далее – это вот вроде как такой опыт, но пережить его не хочется.

ЗЫКИНА: Я не уверена, что это оставит меня на моих позициях, мне кажется, это как, когда в твою машину залезли, когда квартиру обокрали, то есть ощущение грязи в своей жизни. И вот, когда я говорю, что я умею от этого защищаться, как мне хочется думать, возможно, меня не настигала боль такого масштаба, от которой я не смогла бы защититься. Но, мне кажется, главное – вмиг переключиться в состояние легкого высокомерия и брезгливости к тому, что это происходит в твоей жизни. И, когда ты понимаешь, что человек вот это сделал и это так нехорошо, это так некрасиво. И в этом тоже есть свой заряд, который помогает писать. В этом тоже есть свое, и поэтому, например, песня "ДР" для меня, хотя она воспринимается, как песня про то, что меня предали и изменили, там совсем не про это.

ЛИХАЧЕВА: Про что?

ЗЫКИНА: Там про разочарование, которое происходит не только из-за того, что тебе изменили, про то, что человек просто оказался обычным.

ЛИХАЧЕВА: Итак, мы сейчас говорили о том, что для того, чтобы писать песни трагические со смыслом, нужно все-таки этот трагический опыт принять в какой-то степени у себя и пережить его, пережить его по-настоящему.

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Пережить боль, осмыслить ее, потом эту боль взять и перенаправить в какое-то позитивное русло, то есть пережить по-настоящему.

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Но при этом сейчас, я так понимаю, самая трагическая страничка вашей биографии – это непонимание и, может быть, где-то разочарование. По-настоящему трагического опыта не было.

ЗЫКИНА: Вы говорите об этом так, как будто по-настоящему трагический опыт – это что-то другое. Безусловно, я имею счастье жить без потерь близких каких-то людей, физической потери – это, конечно, трагедия настоящая. Но для меня разочарование глубинное в человеке гораздо сильнее боль, гораздо сильнее впечатление, чем от измены, например.

ЛИХАЧЕВА: Одиночество – это тема для вас?

ЗЫКИНА: Тема ли это для меня?

ЛИХАЧЕВА: Угу.

ЗЫКИНА: Конечно.

ЛИХАЧЕВА: Центральная?

ЗЫКИНА: Да, конечно, она и есть центральная тема, потому что в любом непонимании – одиночество, в любом предательстве – одиночество. Когда ты понимаешь, что ты сам за себя, и сколько бы ни бился лбом об это, у тебя нет единомышленников, и есть случайные люди, случайные попадания, но, по сути, ты сам всегда сам за себя. И это центральная тема, конечно, это самое интересное.

ЛИХАЧЕВА: Скажите, пожалуйста, Татьяна, а у вас нет такого внутреннего противоречия? Это мне уже просто, как женщине, интересно. Знаете, художники, они всегда тяготеют, действительно, или к какому-то такому, знаете, душевному надрыву, или к той самой такой...

ЗЫКИНА: Драмы надуманной.

ЛИХАЧЕВА: Да, драмы надуманной, да, эти все разрывы, кошмары. Сущность же женская тяготеет всегда к гармонии, то есть ей всегда хочется саккумулировать какую-то доброту вокруг себя, кого-то забаюкать, там еще что-нибудь.

ЗЫКИНА: Нет, я – мужлан.

ЛИХАЧЕВА: В этом смысле есть противоречия?

ЗЫКИНА: Я – мужлан и солдафон, конечно, я далеко некомфортный человек в этом отношении, я все время тормошу, я не даю жизни.

ЛИХАЧЕВА: То трагизм жизни, то я – счастливый человек, то одиночество – центральная тема, то – мне всегда есть, что сказать о том, что не так. Не понимаю я вас, но это и хорошо. Женщина-загадка – это самое классное, самое главное. На минуточку буквально, прервемся. Татьяна Зыкина сегодня в программе "Они сделали это!" – рок-певица, через минуту мы вернемся в студию "Финам FM".

ЛИХАЧЕВА: Еще раз доброе утро, сегодня в программе "Они сделали это!" рок-певица Татьяна Зыкина, еще раз доброе утро, Татьяна.

ЗЫКИНА: Доброе утро.

ЛИХАЧЕВА: Давайте вернемся к вашей такой конкретной биографии, потому что, если мы будем говорить о наших с вами метафизических представлениях о жизни, о нашем месте в этом мире, в жизни и так далее, мы явно запутаемся, да. То есть мы уже сейчас начали потихонечку путаться, тем интереснее. Но, что касается конкретных шагов, которые вы предприняли для того, чтобы стать рок-певицей, причем успешной, вы предприняли ряд определенных шагов. Каких? Что вы сделали для того, чтобы оказаться здесь в Москве и делать то, что вы то, что вы делаете здесь в Москве?

ЗЫКИНА: Но я-то всегда голосую за то, что не нужно делать ничего – это моя позиция. И тут я, конечно, самый, наверное, неудачный собеседник для людей, которые хотят, чтобы их подхлестнули. Потому что я считаю, что, если ты производишь что-то, что стоит внимания других людей, то Вселенная будет тебе способствовать. Почему я считаю, что не нужно делать ничего, потому что делай свое дело, и это главное, делай его максимально хорошо, старайся максимально быть, ну, отдавать, как можно больше, а остальное - это уже не музыканта дело, продвижение все это.

ЛИХАЧЕВА: Вот, вы знаете, когда я вас слушаю, мне, честно говоря, вот то, что я сегодня слышу от вас в программе, меня несколько удивляет, но с другой стороны, вот, честно, не обижайтесь, мне это не суть важно, мне важно какая вы в песнях. Хотя, с другой стороны, я сейчас даже, наверное, и песни ваши буду немножко по-другому воспринимать. Но, тем не менее, я поэтому и пригласила вас в программу, чтобы, как мне кажется, вы-то как раз честно делаете свое дело, и, я надеюсь, у вас действительно будет большое будущее в этом смысле. Хорошо, так все-таки вы отпустили ситуацию, тем не менее, вы же приехали в Москву?

ЗЫКИНА: Да, там так и получилось, что в какой-то момент просто песни оказались в Интернете и все, и дальше мне не нужно было делать ничего.

ЛИХАЧЕВА: То есть, что, к вам пришел такой дядечка в пальто?

ЗЫКИНА: Входящий звонок пришел на мой телефон, вот, и дядечка был не в пальто, потому что это был июнь месяц, и просто он сказал: "Слушайте, отличные песни, приезжай в Москву – поговорим". Я говорю: "Ну, почему нет? Давай". И все.

ЛИХАЧЕВА: То есть, как в голливудском просто фильме.

ЗЫКИНА: Ну, как бы в голливудском фильме обычно за этим не стоит никакого труда особенного, и за этим не стоит никаких обломов и разочарований, которые ждали меня, безусловно. То есть, там нет никакого чудесного пути восхождения, потому что я не считаю, что не так дела хороши, но и не скажу, что мы – цари. Все нормально, меня все устраивает, но могло бы быть намного лучше, смотря чего хотеть от жизни. Для меня главный показатель – это самореализация, насколько я сейчас адекватна самой себе, насколько мне это доставляет удовольствие от того, что я сейчас делаю. И в этом смысле все складывается максимально хорошо.

ЛИХАЧЕВА: У вас сложился один альбом, сейчас складывается другой альбом, складываются гастроли, складываются концерты в московских клубах. Билеты, насколько я понимаю, на эти концерты раскупаются хорошо, пустых залов у вас нет уже достаточно давно, вы популярны в Интернете и вас, конечно же, скачивают забесплатно, что, наверное, портит вам жизнь.

ЗЫКИНА: Да, я думаю, что сейчас никто не рассматривает это.

ЛИХАЧЕВА: Ну, это данность такая.

ЗЫКИНА: Это такая данность, что…

ЛИХАЧЕВА: С этим ничего уже не сделаешь, это так.

ЗЫКИНА: Конечно.

ЛИХАЧЕВА: Слушайте, а вы мечтаете вообще быть рок-звездой, скажем так?

ЗЫКИНА: Что это подразумевает, какие атрибуты?

ЛИХАЧЕВА: Татьяна, ну, вы же понимаете, что это подразумевает. Это подразумевает, что вы сейчас приехали на страшно дорогой машине, зашла здесь охрана, понимаете, нас всех здесь построила по струнке, да, у вас лично свой самолет, у вас…

ЗЫКИНА: Но это не рок-звезда, наоборот, это эстрадная история, как правило, мне кажется. Ну, если не про рок-звезду, если про звезду в целом, то я готова ответить на этот вопрос, потому что рок-звездой такого масштаба у нас в стране стать невозможно.

ЛИХАЧЕВА: Но ведь согласитесь, мы сейчас называем вас рок-звездой очень условно, потому что, послушав некоторые ваши песни, там роком вообще и не пахло, и не валялся там совершенно.

ЗЫКИНА: Да, да.

ЛИХАЧЕВА: То есть это очень, очень условно, это кто-то вам, видимо, придумал, "давай ты будешь называться рок-певицей", да? Загнали вас в какие-то рамки, хотя я не знаю, зачем они это сделали, так вот, рок здесь очень условно – певица, звезда.

ЗЫКИНА: Но, если говорить про все вот эти прелести звездной жизни, мне кажется, что я недостаточно, я про это говорила, наверное, не очень интересно снова повторять те же самые слова, но я, наверное, другие не придумаю, потому что они максимально точные, что я не светский человек по складу своему, я люблю роскошь, я люблю дорогие вещи, я люблю хорошую парфюмерию, я люблю, там, дорогую обувь, я люблю хорошие украшения, я люблю вкусное дорогое вино, но вот этот пафос, например, там знаете, когда мне очень понравилось, вот, Санчес, Саша Андреев, с которым Карасева пишет альбомы, она рассказывала очень мудрые вещи, вообще очень мудрый человек. И он сказал, да мы иногда двери на ночь не закрываем в квартиру, да кому нужны наши манатки, и вот так же, ну, чего же трястись-то, ну, два охранника, да кому ты нужен. Вот, и я в этом смысле как-то не романтизирую, я считаю, ну кому надо? Кому нужно, например – давайте затонируем всю машину, да кому ты нужен, вот я так считаю. Мне кажется, люди очень часто значимость этих вещей преувеличивают, ну, как бы это не мой кайф. Например, когда гастроли, я люблю хорошие гостиницы, я люблю, чтобы у меня музыканты, например, кушали в хорошем ресторане, но это скорее вопрос не блага, а уважения, которое тебе оказывает принимающая сторона, что к тебе не относятся, как к начинающему какому-то там дворовому музыканту, а тебе выказывают тем самым уважение.

ЛИХАЧЕВА: Татьяна, а вы хотели бы выступать не в филармонии в Ярославле, там, да, например, а где-нибудь на стадионе, где могут собраться несколько сот тысяч человек.

ЗЫКИНА: Ну, тут принципиально не география, а количество народа, я правильно понимаю?

ЛИХАЧЕВА: Здесь вообще не имеет значение география – это может быть Лужники.

ЗЫКИНА: А, вот про это и речь. Я не знаю, насколько моя музыка к этому вообще располагает, я не представляю, что она может быть массовой. Для меня, вот я говорю, что мне сложно представить, что мои частные истории, которые я таким образом исполняю, каким я исполняю, за что я борюсь, за какой звук я борюсь, что они могут быть массовыми, поэтому я даже не рассматриваю эту перспективу. Если это вдруг случится со мной, я буду рада, потому что это здорово, это, опять же, нахождение единомышленников, ты хочешь разделить с людьми это и получить в ответ понимание какое-то. Если это так произойдет, это будет для меня большой сюрприз, но на сегодняшний момент, я считаю, что моя музыка именно к этому не очень располагает.

ЛИХАЧЕВА: Подождите, а кто вам об этом сказал? Это продюсеры вам так говорят? Ой, слушай, у нас такая неживая история, мы будем долбать вот эту аудиторию, да, мне просто это интересно вот с этой точки зрения.

ЗЫКИНА: Нет, продюсеры наоборот, как правило, хотят замахиваться на стадионы.

ЛИХАЧЕВА: То есть это вы подгребаете под себя, так ограничиваете сами себя.

ЗЫКИНА: Я не то, чтобы, я просто пишу музыку, которую я пишу.

ЛИХАЧЕВА: И при этом тоже себе ставите рамки, какие-то границы – эта музыка не может быть и этот звук, которого я добиваюсь, не может быть интересен большому количеству людей?

ЗЫКИНА: Почему, я не то, что ставлю, я просто считаю, что звук должен быть адекватен песне, и он должен мне нравиться, быть в понимании моей красоты и добра, и зла, и песня в моем понимании красоты. И, мне кажется, судя по тому, что сейчас крутится, например, на радиостанциях, судя по тому, что сейчас популярно, что я не совсем в этом контексте. И, к сожалению, есть ужасная формулировка, которая меня поразила, что приходиться признать, что у нас страна гопников и под них же подстраиваться, это же неправильно, зачем, ради чего все делается тогда. Надо делать ради музыки, надо делать ради какой-то своей ответственности перед Богом, только ради этого. А нацеливаться на то, что покорить тысячи или как-то угодить людям – это неправильно.

ЛИХАЧЕВА: Татьяна, а есть у вас какая-нибудь идея, которую вы хотели бы провести через себя. Ну, скажем, если вы говорите о том, что Вселенная что-то через вас проводит, то вот что это такое? Вот вы чувствуете, что за мысль, ну, мы говорили тут о том, что центральная ваша тема – это одиночество. Но одиночество – это не та тема, которая может кого-то поразить.

ЗЫКИНА: Да, конечно, согласна.

ЛИХАЧЕВА: Сейчас любой человек, который даже на первый взгляд мог бы быть совершенно счастливым, сейчас сядет, начнет посыпать голову пеплом: да я такой одинокий, да меня никто не понимает. Это мы все умеем. Даже если я специально сейчас так делаю, это несколько тупо, но можно это сделать красиво, чтобы даже слезу вышибить.

ЗЫКИНА: Нет, вы уже почти вышибли из меня, потому что я начала задумываться, и мне уже хочется немедленно просто, я не знаю, как-то уйти глубоко, глубоко в себя, потому что, пусть это звучит чудовищно банально, но, я считаю, что главное – это любовь.

И тут вопрос не про тему, любовь не в плане отношений взаимодействия людей, а любовь, которую ты внутри себя несешь. Так, чувствую диагноз, уже стоит печать и уже роспись.

ЛИХАЧЕВА: Нет, нет, нет, что вы, перестаньте, о каком диагнозе идет речь. Просто, чем больше я с вами разговариваю, тем вы меня больше интригуете. Вы сегодня не лукавили в программе?

ЗЫКИНА: Нет.

ЛИХАЧЕВА: Вы сегодня говорили диаметрально противоположные вещи иногда, отвечая на один и тот же вопрос, практически.

ЗЫКИНА: Но это же, разве это ненормально?

ЛИХАЧЕВА: Это нормально?

ЗЫКИНА: Конечно.

ЛИХАЧЕВА: Честно.

ЗЫКИНА: Ну, по-моему, да.

ЛИХАЧЕВА: Я не такой достаточно опытный журналист, вы меня запутали совсем, честно, мне это даже прикольно.

ЗЫКИНА: Я вас уверяю, если бы мы поменялись местами с вами, я с удовольствием бы это сделала, но вы же тоже, мне кажется, любой человек…

ЛИХАЧЕВА: Мне кажется, я вас тоже запутала.

ЗЫКИНА: Отвечая на вопрос, он сам с собой разговаривает. Нет никаких позиций конечных внутри своей головы, ты всегда в поиске своих же собственных каких-то понятий, поэтому, мне кажется, это нормально, что человек говорит разные вещи.

ЛИХАЧЕВА: Хорошо. Можно таких вопросов несколько достаточно коротких, просто чтобы еще кое-что про вас выяснить? Мне на самом деле интересно, ваше отношение к родителям как бы вы сформулировали? К вашим собственным.

ЗЫКИНА: Благодарность, конечно, симпатия, благодарность.

ЛИХАЧЕВА: Ваши отношения с последним вашим мужчиной (если вы сейчас вместе, то это нынешний ваш мужчина, просто не знаю, какая у вас сейчас ситуация).

ЗЫКИНА: Отношения какие? Какие могут быть отношения?

ЛИХАЧЕВА: Да-да. Вот как бы их сформулировали?

ЗЫКИНА: Как любовь.

ЛИХАЧЕВА: Как любовь?

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Вы от него чего ждете в первую очередь?

ЗЫКИНА: Ой, я не готова про это говорить.

ЛИХАЧЕВА: А сами вы ему даете что в первую очередь?

ЗЫКИНА: Я не могу про это говорить. Очень-очень личное.

ЛИХАЧЕВА: Слишком личное, слишком интимное, да?

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: Вы как женщина какая? Давайте отбросим, что вы певица, что вы сильная, что вы что-то писали и так далее, давайте мы поговорим про вас просто как про женщину. Вы какая?

ЗЫКИНА: Мне кажется, нормальная.

ЛИХАЧЕВА: Нормальная – это не ответ.

ЗЫКИНА: А какие бывают?

ЛИХАЧЕВА: Вот представьте, что вы сейчас не пишете.

ЗЫКИНА: Это ужас, нет!

ЛИХАЧЕВА: Вот все, вы не можете больше писать песни, не выступаете нигде.

ЗЫКИНА: Нет, я ничего сейчас не слышу, я не могу даже представить! Это для меня как перекрыть мне источник того, ради чего я существую. Как я могу себе представить это? Это для меня невозможно.

ЛИХАЧЕВА: То есть вот такая потеря невозможна для вас?

ЗЫКИНА: Нет, это невозможно, это часть…

ЛИХАЧЕВА: Вы сразу перестанете существовать?

ЗЫКИНА: Это часть моего механизма, как я могу?

ЛИХАЧЕВА: Вы свои религиозные воззрения как формулируете? Внутри одной конфессии или это более широкое понятие для вас?

ЗЫКИНА: Я пришла к тому, что мне требуется какой-то формализованный подход к этому, мне требуется конкретная конфессия. Раньше я была более демократична, раньше мне казалось, что это все может быть внутри черепной коробки. А сейчас я понимаю, что культовые места не просто так существуют.

ЛИХАЧЕВА: Работают, да?

ЗЫКИНА: Да.

ЛИХАЧЕВА: И искать можно до определенного момента, но, в конце концов, нужно куда-нибудь прибиться, начать что-то соблюдать. То есть искать можно долго, но этот процесс конечный все-таки должен быть.

ЗЫКИНА: Да, и у каждого свой путь, своя ситуация, которая тебя вдруг подведет к тому, что это существует и существует именно так. Хотя я считаю, что Бог внутри головы, но чтоб к нему подключиться, нужно все-таки конкретную процедуру пройти.

ЛИХАЧЕВА: Самое большое испытание вашей жизни? Из тех, что были, какое бы вы назвали? Только не говорите, что "может быть, оно у меня еще впереди". Из тех, что были, какое?

ЗЫКИНА: Самое большое испытание, наверное, как самое большое впечатление я могу сказать. Я не знаю, что такое испытание.

ЛИХАЧЕВА: Это когда вы вступили в это испытание в одном качестве, а на выходе с вами такой катарсис произошел, что вы стали, может быть, не совсем другой, не хуже, не лучше, но другой. Вы начали в точке А и закончили в точке В, можно сказать, другим человеком.

ЗЫКИНА: Тогда, наверное, это было приятное испытание. То, что меня меняло в жизни, это были отношения с людьми, большая любовь, которая меня сильно изменила. Но это сложно назвать испытанием. Это просто experience скорее.

ЛИХАЧЕВА: Опишите себя через пять лет.

ЗЫКИНА: Я надеюсь, что я буду мамой, я надеюсь, что я буду счастливой мамой, и что я буду музыкантом, который пишет музыку, которая его самого устраивает, и песни, которые самого устраивают. Это для меня самое важное.

ЛИХАЧЕВА: Какую песню хотите, чтобы мы поставили сейчас?

ЗЫКИНА: Я не знаю… Эта песня первый раз в радио-эфире, по-моему, ее никогда не ставили на радио. Эта песня "Я же моя", она не вошла ни в один из прежних альбомов, ни в будущий не войдет, она живет на просторах Интернета и на концертах, естественно. И она как раз одна из того списка песен моих довольно старых, когда я уже почувствовала вкус, каково это писать про себя и когда ты реально готов обливаться слезами под собственные песни.

ЛИХАЧЕВА: Татьяна Зыкина была у нас сегодня в программе. Девушка, которая написала, "сделала", можно сказать, говоря в рамках нашей программы, уж точно не один десяток очень хороших песен. И за это мы ее сегодня позвали в программу. Спасибо вам большое.

ЗЫКИНА: Спасибо вам.

ЛИХАЧЕВА: "Я же моя" – называется песня, которую мы послушаем в конце этой программы. Это была программа "Они сделали это!". Я благодарю продюсера Анну Кореневу и Валентину Васильеву, которая сегодня была за пультом. А я прощаюсь с вами, с вами была Елена Лихачева. Счастливо.